Потом я курил советские сигареты - Космос и Герцеговину Флор. Затем перешел на болгарские - Ту-134, Стюардессу, БТ. Дальше пошли американские, их названия уже проветрились - одни были с шаттлом (Атлантис?), другие по 25 штук в пачке. Потом я встретил сигареты Шевиньон - мечту моей жизни. Это были лучшие сигареты на свете, а дизайн пачки был просто охуенным. К сожалению, французское правительство нажало на компанию-производителя (Сита), заявив, что нехуя смешивать духи и одежду с куревом. Для меня пропажа любимых сигарет стала трагедией. Я купил ящик Шевиньона, прощальный и последний ящик Шевиньона.
Потом я узнал, что та же фабрика выпускает Галуаз. Немного курил Галуаз, но наши отношения были не самыми удачными.
И тут я встретил новую любовь - Житан. Было ясно - это до конца жизни. Черную квадратную выдвижную пачку было приятно даже просто на стол из кармана положить. Сигареты были средней крепкости, но обладали приятным бонусом - на улице, когда кто-то просил закурить, от них отказывались, потому что думали, что они страшно крепкие.
Я курил всегда и везде. Перед сном и после просыпания. В машине, в поезде, в самолете, перед телеком, на крыльце, на ходу. Курил прямо в аудиториях МГУ, когда читал там лекции. Курил в Кремле. В самолетных сортирах, когда все авиакомпании запретили курение (детектор надо заткнуть мокрым бумажным полотенцем - все ингредиенты выдаются прямо на месте). Как приятно прийти на переговоры в компанию, где директор тоже курит - это всегда видно по пепельнице. Если таксист сообщал мне, что курить нельзя, я тут же просил остановить машину и ловил следующего.
Иногда я думал бросить, но мне нравились мои пепельницы. Разумом я понимал, что готов заплатить пепельницами за избавление от вредной привычки, но тот же разум подсказывал, что платить-то некому.
Я курил во всех гостях, даже некурящих (включая дом  avva, что вообще немыслимо). Разумеется, я курил на работе. Вот еще - отрываться на перекур. Одним из условий приема на работу в студию всегда было терпение к табачному дыму.